Неточные совпадения
— Отчего? Что
с тобой? —
начал было Штольц. — Ты знаешь меня: я давно задал себе эту задачу и не отступлюсь. До сих пор меня отвлекали разные дела, а теперь я свободен. Ты должен жить
с нами, вблизи нас: мы
с Ольгой так решили, так и будет. Слава Богу, что я застал тебя таким же, а не
хуже. Я не надеялся… Едем же!.. Я готов силой увезти тебя! Надо жить иначе, ты понимаешь как…
Бывало, стоишь, стоишь в углу, так что колени и спина заболят, и думаешь: «Забыл про меня Карл Иваныч: ему, должно быть, покойно сидеть на мягком кресле и читать свою гидростатику, — а каково мне?» — и
начнешь, чтобы напомнить о себе, потихоньку отворять и затворять заслонку или ковырять штукатурку со стены; но если вдруг упадет
с шумом слишком большой кусок на землю — право, один страх
хуже всякого наказания.
— Уж хороши здесь молодые люди! Вон у Бочкова три сына: всё собирают мужчин к себе по вечерам, таких же, как сами, пьют да в карты играют. А наутро глаза у всех красные. У Чеченина сын приехал в отпуск и
с самого
начала объявил, что ему надо приданое во сто тысяч, а сам
хуже Мотьки: маленький, кривоногий и все курит! Нет, нет… Вот Николай Андреич — хорошенький, веселый и добрый, да…
26 числа небо
начало хмуриться. Порывистый ветер гнал тучи в густой туман. Это был
плохой признак. Ночью пошел дождь
с ветром, который не прекращался подряд 3 суток. 28-го числа разразилась сильная буря
с проливным дождем. Вода стекала
с гор стремительными потоками; реки переполнились и вышли из берегов; сообщение поста Ольги
с соседними селениями прекратилось.
Те читатели, которые близко знают живых людей этого типа, надеюсь, постоянно видели
с самого
начала, что главные мои действующие лица — нисколько не идеалы, а люди вовсе не выше общего уровня людей своего типа, что каждый из людей их типа переживал не два, не три события, в которых действовал нисколько не
хуже того, как они у меня.
А жених, сообразно своему мундиру и дому, почел нужным не просто увидеть учителя, а, увидев, смерить его
с головы до ног небрежным, медленным взглядом, принятым в хорошем обществе. Но едва он
начал снимать мерку, как почувствовал, что учитель — не то, чтобы снимает тоже
с него самого мерку, а даже
хуже: смотрит ему прямо в глаза, да так прилежно, что, вместо продолжения мерки, жених сказал...
Мы ехали, не останавливаясь; жандарму велено было делать не менее двухсот верст в сутки. Это было бы сносно, но только не в
начале апреля. Дорога местами была покрыта льдом, местами водой и грязью; притом, подвигаясь к Сибири, она становилась
хуже и
хуже с каждой станцией.
Барыня
с досадой скажет: «Только
начала было девчонка приучаться к службе, как вдруг слегла и умерла…» Ключница семидесяти лет проворчит: «Какие нынче слуги,
хуже всякой барышни», и отправится на кутью и поминки. Мать поплачет, поплачет и
начнет попивать — тем дело и кончено.
Сперанский пробовал облегчить участь сибирского народа. Он ввел всюду коллегиальное
начало; как будто дело зависело от того, как кто крадет — поодиночке или шайками. Он сотнями отрешал старых плутов и сотнями принял новых. Сначала он нагнал такой ужас на земскую полицию, что мужики брали деньги
с чиновников, чтобы не ходить
с челобитьем. Года через три чиновники наживались по новым формам не
хуже, как по старым.
— Како́ тако слово?.. Како́?.. Говори, говори! — приставала бабенка да так
начала на вдовца наскакивать, что тот, не говоря
худого слова, долой
с погоста.
Вообще весь тон воспитательной обстановки был необыкновенно суровый и, что всего
хуже, в высшей степени низменный. Но нравственно-педагогический элемент был даже ниже физического.
Начну с взаимных отношений родителей.
Перед нами выводили ребенка
с туберкулезным pyo-pneumothorax’ом;
худой и иссохший,
с торчащими костями и синюшным лицом, он сидел, быстро и часто дыша; когда его клали на спину, он
начинал кашлять так, что, казалось, сейчас вывернутся все его внутренности.
На третьем курсе, недели через две после
начала занятий, я в первый раз был на вскрытии. На мраморном столе лежал
худой, как скелет, труп женщины лет за сорок. Профессор патологической анатомии, в кожаном фартуке, надевал, балагуря, гуттаперчевые перчатки, рядом
с ним в белом халате стоял профессор-хирург, в клинике которого умерла женщина. На скамьях, окружавших амфитеатром секционный стол, теснились студенты.
Рассеянно поздоровался он
с ним, рассеянно слушал его рассказы о том, что Александра Яковлевна недели через две переезжает на постоянное жительство в Петербург, что Матвей Иванович Писателев принять на петербургскую казенную сцену и она надеется, при его протекции, не только играть на клубных сценах, но даже пробраться на казенную, что Адам Федорович Корн, поддев артистов на удочку контрактов
с артельными
началами, по окончании первого же сезона заиграл в открытую и обсчитал их
хуже всякого антрепренера.
— Так…
Начинать карьеру
с займа
плохое дело. Это значит строить здание на песке. Если впоследствии случится нужда и надо будет перехватить, поверьте, вы у меня не встретите отказа, но на обстановку, будто бы нужную для адвокатской лавочки (ваше собственное выражение), хоть сердитесь на меня, не дам…
С самого
начала своей болезни Вихров не одевался в свое парадное платье и теперь, когда в первый раз надел фрак и посмотрелся в зеркало, так даже испугался, до того показался
худ и бледен самому себе, а на висках явно виднелись и серебрились седины; слаб он был еще до того, что у него ноги даже дрожали; но, как бы то ни было, на свадьбу он все-таки поехал: его очень интересовало посмотреть, как его встретит и как отнесется к нему Юлия.
Каждый из нас
плохой христианин, не научившийся еще как следует крестить лоб, не стяжавший себе почти никаких даров, универсально живет уже в иной религиозной эпохе, чем величайшие святые былой эпохи, и потому не может просто
начинать с начала христианскую жизнь.
Хуже всего то, что, наслушавшись этих приглашений, а еще больше насмотревшись на их осуществление, и сам мало-помалу привыкаешь к ним. Сначала скажешь себе: а что, в самом деле, ведь нельзя же в благоустроенном обществе без сердцеведцев! Ведь это в своем роде необходимость… печальная, но все-таки необходимость! А потом, помаленьку да полегоньку, и свое собственное сердце
начнешь с таким расчетом располагать, чтоб оно во всякое время представляло открытую книгу: смотри и читай!
— Как это жалко! — произнес немец, и когда
начали играть, оказался очень
плохим мастером этого дела.
С первой игры Калинович
начал без церемонии браниться; ставя ремиз, он говорил: «Так нельзя играть; это значит подсиживать!.. У вас все приемные листы, а вы пасуете».
— Андрей Павлыч, —
начал он
с таким спокойствием непреклонной решимости, которое поразило Устинова. — Не скрывайте, говорите лучше прямо… Меня вы не обманете: я вижу, я очень хорошо вижу по вас, что вы знаете что-то очень недоброе, да только сказать не решаетесь… Ничего!.. Как бы ни было
худо то, что вы скажете, я перенесу… Я уж много перенес… ну, и еще перенесу… Вы видите, я спокоен… Ведь все равно же, рано ли, поздно ли, узнаю… Говорите лучше сразу!
Ропшин, в качестве лица, поставленного одним рангом выше камердинера и дворецкого, тоже был взят на барынину сторону, и он сам вначале едва знал, как это случилось, но потом… потом, когда он увидал себя на ее стороне, он проникся благоговейным восторгом к Глафире Васильевне: он
начал тупить взоры при встрече
с нею, краснеть, конфузиться и
худеть.
Попадья слегка вспыхнула и хотела возражать мужу, но как тот махал на нее руками и кричал: «т-с, т-с, т-с! молчи, Пайка, молчи, а то
хуже скажешь», то она быстро выбежала вон и
начала хлопотать о закуске.
А дело
с Анной шло все
хуже и
хуже… Через два года после
начала этого рассказа два человека сошли
с воздушного поезда на углу 4 avenue и пошли по одной из перпендикулярных улиц, разыскивая дом № 1235. Один из них был высокий блондин
с бородой и голубыми глазами, другой — брюнет, небольшой, но очень юркий,
с бритым подбородком и франтовски подвитыми усами. Последний вбежал на лестницу и хотел позвонить, но высокий товарищ остановил его.
…Приехал из Петербурга совершенно здоров, а потом ни
с того ни
с сего
начал кашлять очень сильно и
худеть. Решительно не мог ничем заняться, слабость неимоверная. Нужно было опять чиниться…
Сегодня писал к князю и просил его позволить мне ехать в Тобольск для лечения — нетерпеливо жду ответа в надежде, что мне не откажут в этой поездке. До того времени, если не сделается мне заметно
хуже, думаю подождать
с порошками, присланными Павлом Сергеевичем. Если же почему-нибудь замедлится мое отправление,
начну и здесь глотать digitalis, хотя я не большой охотник до заочного лечения, особенно в такого рода припадках, которым теперь я так часто подвергаюсь.
Стоя на самом носу, который то взлетал на пенистые бугры широких волн, то стремительно падал в гладкие водяные зеленые ямы, Ваня размеренными движениями рук и спины выбирал из моря перемет. Пять белужонков, попавшихся
с самого
начала, почти один за другим, уже лежали неподвижно на дне баркаса, но потом ловля пошла
хуже: сто или полтораста крючков подряд оказались пустыми,
с нетронутой наживкой.
Вот тут бы ей жить, если б нашлась недорогая комната… Мать
с каждым днем ожесточается… Отцу Тася прямо сказала, что так долго продолжаться не может… Надо думать о куске хлеба… Она же будет кормить их. На Нику им надежда
плохая… Бабушка сильно огорчилась, отец тоже
начал кричать:"Срамишь фамилию!"Она потерпит еще, пока возможно, а там уйдет… Скандалу она не хочет; да и нельзя иначе. Но на что жить одной?.. Наняла она сиделку. И та обойдется в сорок рублей. Даром и учить не станут… Извозчики, то, другое…
Как ни бодрись, как ни ставь себя на пьедестал, но ведь нельзя же выносить таких мерзостей! А разве за нее он способен отплатить? Да он первый струсит. Дела не
начнет с редакцией. А если бы
начал, так еще
хуже осрамится!.. Стреляться, что ли, станет? Ха, ха! Евлампий-то Григорьевич? Да она ничего такого и не хочет: ни истории, ни суда, ни дуэли. Вон отсюда, чтобы ничего не напоминало ей об этом «сидельце»
с мелкой душонкой, нищенской, тщеславной, бессильной даже на зло!
Меня даже передернуло при этих словах. Ах, тетенька! двадцать лет сряду только их и слышишь! Только что
начнешь забываться под журчание мудрецов, только что скажешь себе: чем же не жизнь! — и вдруг опять эти слова. И добро бы серьезное содержание в них вкладывалось: вот, мол, потому-то и потому-то;
с одной стороны,
с точки зрения экономической,
с другой —
с точки зрения юридической; а вот, мол, и средства для исцеления от недуга… Так нет же!"не бывало
хуже" — только и всего!
Телятев. Уже
начинаем, уж несколько жертв принесено: одного в синюю кубовую краску окрасили,
с другим еще
хуже было.
Он
похудел и поседел так, что его не узнали не только дети, но даже жена. Озлобленный, угрюмый, он
начал вдруг пить, и домик, где жил Суворов, этот приют тишины и покоя, вдруг сделался адом. Отец Илларион оказался буйным во хмелю, как и все пьяницы
с горя. Вынесенное им позорное наказание, двухлетняя ссылка, все это изменило его прежний строгий, но справедливый характер и посеяло в его сердце семена страшной злобы на людей и судьбу.
Татьяну Власьевну Косяков оставлял долго в покое, но тем тяжелее доставалось бедной Нюше,
с которой он
начал обращаться все
хуже и
хуже. Эти «семейные» сцены скрыты были от всех глаз, и даже Татьяна Власьевна не знала, что делается в горницах по ночам, потому что Павел Митрич всегда плотно притворял двери и завешивал окна.
Тогда хозяин
начинал его уговаривать, доказывая, что никто не виноват в его неумении обращаться
с огнестрельным оружием, что
с Дениски взыщется за неисправность тележки, и что в доказательство своего благорасположения он готов подарить попу кобылу, которая нисколько не
хуже его прежней, хотя и пегая.
Он
начал зевать, объявил, что спать хочет, и, обругав со свойственною ему грубостью трактирного слугу за
худо прочищенный чубук, внезапно,
с выраженьем вызова на искривленном лице, обратился к Фустову...
— Как же быть-то? Придется ведь лезть через крышу, когда так… потому
хуже, если услышат… не драться же
с ними. Все дело спортим. Надо как-нибудь так, чтобы не догадались… Подумают, не оставил старик денег — да и все тут. Ну, пойдем:
начали — кончать, значит, надо! — проговорил Захар, ободряя товарища.
Хуже всего было то, по мнению Глеба, что Ванюшка
начал с некоторых пор как словно задумываться.
Хоть бы я увидала какого-нибудь дурака во сне. Сплю я, как мумия. Еще месяца четыре, и все лифы надо будет бросить. Ариша и то говорит мне сегодня:"Вам бы, Марья Михайловна-с, немножко
похудеть". Она вот не толстеет: обзавелась, кажется, какими-то амурами из саперного батальона. Слава Богу,
начинаю зевать. Теперь странички две Гондрекура, и лучше Доверова порошка.
Мы ведь
с этого всегда
начинаем, когда
с нами бывает
плохой конец.
Иван Прокофьич, прощаясь
с приемышем, сказал ему: — Вася!.. Ты хоть не кровный мой сын, а весь в меня! Мать сильно сокрушалась, лежала разбитая, целые дни разливалась-плакала. Это Теркина еще больше мозжило, и как только уехал домой отец, ему
начало делаться
хуже. Хоть он все время был на ногах, но доктор определил воспаление легкого.
Начиная с его фамилии, которую m-r Gigot напрасно скрашивал приставкою дворянской частицы, и кончая его наружностью и манерами, дававшими ему вид неудачного приходского клерка, он всего более напоминал католического дьячка: тонкий,
худой, немного запуганный,
с глазами, таящими внутренний жар, и
с длинными руками, постоянно стремящимися к упражнению в почтительных жестах.
Пόд-вечер приехали гости к Палицыну; Наталья Сергевна разрядилась в фижмы и парчевое платье, распудрилась и разрумянилась; стол в гостиной уставили вареньями, ягодами сушеными и свежими; Генадий Василич Горинкин, богатый сосед, сидел на почетном месте, и хозяйка поминутно подносила ему тарелки
с сластями; он брал из каждой понемножку и важно обтирал себе губы; он был высокого росту, белокур, и вообще довольно ловок для деревенского жителя того века; и это потому быть может, что он служил в лейб-кампанцах; 25<-и> лет вышед в отставку, он женился и нажил себе двух дочерей и одного сына; — Борис Петрович занимал его разговорами о хозяйстве, о Москве и проч., бранил новое, хвалил старое, как все старики, ибо вообще, если человек сам стал
хуже, то всё ему
хуже кажется; — поздно вечером, истощив разговор, они не знали, что
начать; зевали в руку, вертелись на местах, смотрели по сторонам; но заботливый хозяин тотчас нашелся...
Словом, благодаря настоящей своей жизни, она
с каждым днем
худела, старелась и, к ужасу своему,
начала ожидать, что скоро, пожалуй, совсем перестанет нравиться мужчинам.
Когда, бывало, Катя вбежит ко мне утром и
с первого слова крикнет: «Не выздоровела? опять такая же
худая!», — то я трусила, как виноватая. Но ничего не могло быть серьезнее удивления Кати, что я не могу поправиться в одни сутки; так что она, наконец,
начинала и в самом деле сердиться.
Я
начала рассматривать ее ближе. Она
похудела в три дня. Румянец слинял
с ее личика, и бледность прокрадывалась на его место. Я заплакала
с горя.
И
начал Варфоломей
с отчаянием бить себя кулаком в грудь не
хуже исступленного,
плохого актера.
С презрением посмотрел на него Антон и пожал плечами.
— Не договаривайте: я вас понимаю. Разговор о московской литературе и науке в сравнении
с петербургскою повел бы нас слишком далеко. Помяните меня, ваши
начала с шиком любимых ваших авторитетов доведут вас к
худому концу. Что ж до чувств, на которые вы намекаете…
Князь Вадбольский (поталкивая Карпова под бок). Француз без кудреватого присловия [Присловие — короткая речь
с особым смыслом; вставляемая в разговор пословица, поговорка;
худая молва о ком-нибудь или чем-нибудь.] не
начнет дела.
Она
начала с того, что прогнала вчерашнего полячка, которого она драла за волосы, и взяла другого, но другой оказался почти что еще
хуже.
Возле Веры Дмитриевны сидела по одну сторону старушка, разряженная, как кукла,
с седыми бровями и черными пуклями, по другую дипломат, длинный и бледный, причесанный à lа russe и говоривший по-русски
хуже всякого француза. После 2-го блюда разговор
начал оживляться.
Может быть, не в этих словах было подумано, но именно эта мысль вспыхнула в мозгу, именно в тот печальный вечер я впервые ощутил усталость души, едкую плесень в сердце.
С этого часа я стал чувствовать себя
хуже,
начал смотреть на себя самого как-то со стороны, холодно, чужими и враждебными глазами.